Наш Пушкин

НАШ ПУШКИН


Ведь Пушкина убили потому, что своей смертью он никогда бы не умер, жил бы вечно…

Марина Цветаева

170 лет назад, 10 февраля (29 января по старому стилю), прозвучал роковой выстрел у Чёрной речки…


Видимо, нет большей трагедии для человека и для народа, чем то, что по каким-то причинам разрывается связь времён и мы разучиваемся, вольно или невольно, соприкасаться мыслью со своими славными предками. Пушкин же был и остаётся одним из самых связующих имён в нашей культуре. Да и только ли в культуре?

Он на дух не переносил квасного, кликушествующего патриотизма, когда власть имущие и их прихлебатели, декларируя по любому поводу и без повода любовь к Отчизне и заботу о своём народе, на самом деле пекутся лишь об одном – о собственной выгоде.


Он всегда был врагом спекуляций на идеях и хуторянского провинциализма, ясно осознавая, насколько необходимо для судьбы отечественной культуры усвоение богатств, созданных человечеством.

Он впервые и в полной мере выразил общественное мнение, более того – существенно влиял на него. На это способен лишь пророк.

"У нас всё ведь от Пушкина, – говорил Фёдор Михайлович Достоевский. – Поворот его к народу в столь раннюю пору его деятельности до того был беспримерен и удивителен, представлял для того времени до того неожиданное новое слово, что объяснить его можно лишь если не чудом, то необычайною великостью гения, которого мы, прибавлю к слову, до сих пор ещё оценить не в силах…"

Да, Пушкин – наше чудо. Тут и доказывать нечего – аксиома. Приведу лишь несколько отзывов неграмотных крестьян, которым в начале прошлого века читали произведения Пушкина. "Как ребёнок, я радуюсь на читке. Слушаю – и радуюсь, и радуюсь. И хоть где печальное у него написано, а после на душе всё-таки приятность. И даже где непонятное для меня немного – и то я чуяла ублаготворение. Как ровно вокруг меня был праздник, люди, цветы и музыка. Так гластилось!" (Т.Ф. Железникова). "Теперь уж так жарко никто не пишет. Ничего не боится Пушкин. Режет напрямик!" (И.А. Носов о стихотворениях "Деревня", "К Чаадаеву", "В Сибирь"). "И как эту "Деревню" цари не исхитили. Кто пропускал тогда этот стих, тот ни черта не понимал. Думал, что "так, ничего". Или: "раб не поймёт". Для нашей молодёжи это особенно полезно знать. Они увидят, как раньше крестьянину жилось". (Ф.З. Бочаров). "Ни в коем случае никто не годится супротив Пушкина. После Пушкина у меня голова большая стала. Пушкин – настоящий бог: раньше говорили – Бог на небеси, но мы его не видели там (смеётся). А этот на земле был!" (А.П. Бочарова).

И тысячу раз был прав Гоголь, говоря о Пушкине, что он при самом начале своём уже был национален, потому что истинная национальность состоит не в описании сарафана, но в самом духе народа, и что это русский человек в его развитии, в каком он, может быть, явится через 200 лет.

Справедливости ради следует заметить, что всякое бывало в нашей истории по отношению к Александру Сергеевичу. Ещё при жизни поэта появились злорадные стишки типа: "И Пушкин стал нам скучен, / И Пушкин надоел, / И стих его не звучен, / И гений охладел…" А позднее, уже в ином столетии, прозвучал призыв декадентов "сбросить Пушкина с парохода современности". Ну, и что? Вольнолюбивый Пушкинский дух, как живая кровь, продолжает циркулировать в наших сердцах. Поэтому каждое поколение заново открывает для себя своего Пушкина. А он всякий раз радостно приветствует нас: "Здравствуй, племя, младое, незнакомое!"

У нас есть повод узнать о Поэте больше не с чужих слов о нём, а от него самого. Нужно только в этот зимний вечер просто зажечь свечи, выключить телевизор и раскрыть перед собой Пушкинский том…


– Александр Сергеевич, в высшем свете, который вам хорошо знаком, существовали правила этикета и их неукоснительно все придерживались, но в жизни будничной, обыденной, где не до реверансов, они были мало пригодны. Каких правил поведения придерживались вы и что советовали по этому поводу своим молодым друзьям?

– Будь холоден со всеми; фамильярность всегда вредит; особенно же остерегайся допускать её в обращении с начальниками, как бы они ни были любезны с тобой. Они скоро бросают нас и рады унизить, когда мы меньше всего этого ожидаем.

Не проявляй услужливости и обуздывай сердечное расположение, если оно будет тобой овладевать; люди этого не понимают и охотно принимают за угодливость, ибо всегда рады судить о других по себе.

Никогда не принимай одолжений. Одолжение чаще всего – предательство. – Избегай покровительства, потому что это порабощает и унижает!..

Никогда не забывай умышленной обиды, – будь немногословен или вовсе смолчи и никогда не отвечай оскорблением на оскорбление.

Если средства или обстоятельства не позволяют тебе блистать, не старайся скрывать лишений; скорее избери другую крайность: цинизм своей резкостью импонирует суетному мнению света, между тем как мелочные ухищрения тщеславия делают человека смешным и достойным презрения.

Никогда не делай долгов; лучше терпи нужду; поверь, она не так ужасна, как кажется, и во всяком случае она лучше неизбежности вдруг оказаться бесчестным или прослыть таковым…

– Но вы ничего не сказали касательно прелестного пола, хотя известны как знаток женщин.

– То, что я могу сказать тебе о женщинах, было бы совершенно бесполезно. Замечу только, что чем меньше любим мы женщину, тем вернее можем овладеть ею…

– Вы воспевали любовь, прекрасных дам, но иногда могли позволить себе не совсем лестно отозваться о "гении чистой красоты". Нет ли в этом какого-то противоречия между поэтическим образом и реальностью, между мужским и женским взглядом на любовь?

– Браните мужчин вообще, разбирайте все их пороки, ни один не подумает заступиться. Но дотроньтесь сатирически до прекрасного пола – все женщины восстанут на вас единодушно: они составляют один народ, одну секту.

Я больше всего на свете боюсь порядочных женщин и возвышенных чувств. Да здравствуют гризетки!..

Хотите, я буду совершенно откровенен? Может быть, я изящен и благовоспитан в моих писаниях, но сердце моё совершенно вульгарно, и наклонности у меня вполне мещанские. Я по горло сыт интригами, чувствами, перепиской и т.д. и т.д.

– И тем не менее вы, такой опытный и знающий женскую натуру человек, вдруг оставили холостую жизнь и решили жениться на шестнадцатилетней Наташе Гончаровой. Как это могло произойти?

– Когда я увидел её в первый раз, красоту её едва начинали замечать в свете. Я полюбил её, голова у меня закружилась, я сделал предложение… Я чувствовал, что сыграл очень смешную роль, первый раз в жизни я был робок, а робость в человеке моих лет никак не может понравиться молодой девушке… Бог мне свидетель, что я готов умереть за неё; но умереть для того, чтобы оставить её блестящей вдовой, вольной на другой день выбрать себе нового мужа, – эта мысль для меня – ад… Чтобы угодить ей, я согласен принести в жертву свои вкусы, всё, чем я увлекался в жизни, моё вольное, полное случайностей существование…

Холостяку в свете скучно: ему досадно видеть новые, молодые поколения; один отец семейства смотрит без зависти на молодость, его окружающую. Из этого следует, что мы хорошо сделали, что женились.

– Вашей супругой стала первая красавица России. Не завидовали ли вам друзья? А вы когда-нибудь завидовали им? Вообще хотелось бы услышать ваше суждение о зависти.

– Зависть – сестра соревнования, следовательно, из хорошего роду. Я только завидую тем из них, у коих супруги не красавицы, не ангелы прелести, не мадонны. Знаешь русскую песню – "Не дай Бог хорошей жены, хорошу жену часто в пир зовут"? А бедному-то мужу на чужом пиру похмелье, да и в своём тошнит.

– Поделитесь мнением по поводу того, какой должна быть семья.

– Моё мнение: семья должна быть одна под одной кровлей: муж, жена, дети – покамест малы; родители, когда уже престарелы. А то хлопот не наберёшься и семейственного спокойствия не будет.

– После женитьбы, после рождения детей наступило ли долгожданное семейное счастье?

– Бедная моя Натали стала мишенью для ненависти света. Повсюду говорят: это ужасно, что она так наряжается, в то время как её свёкру и свекрови есть нечего и её свекровь умирает у чужих людей… Быть камер-юнкером мне уже не по возрасту, да и что стал бы я делать при дворе? Мне не позволяют этого ни мои средства, ни занятия. Родным моей жены очень мало дела и до неё и до меня. Я от всего сердца плачу им тем же. Такие отношения приятны, и я никогда не изменю их… Если я умру, моя жена окажется на улице, а дети в нищете. Всё это печально и приводит меня в уныние.

– Вы сами сказали о том, что были в затруднительном материальном положении. И всё же поигрывали в карты? Это ваше хобби, как выразились бы сегодня, или способ быстро разбогатеть?

– Что до меня, то мне на часть досталась пламенная страсть, страсть к банку! Ни любви свободы, ни Феб, ни слава, ни пиры не отвлекли б в минувшие годы меня от карточной игры. А теперь я сижу дома до четырёх часов и пишу. Обедаю у Дюме. Вечером в клобе. Вот и весь мой день. Для развлечения вздумал я было в клобе играть, но принуждён был остановиться. Игра волнует меня, а жёлчь не унимается.

– А не оттого ли вас продолжала волновать игра, что было много долгов?

– Я деньги мало люблю – но уважаю в них единственный способ благопристойной независимости… Я уже поборол в себе отвращение к тому, чтобы писать стихи и продавать их, дабы существовать на это, – самый трудный шаг сделан. Если я ещё пишу по вольной прихоти вдохновения, то, написав стихи, я уже смотрю на них только как на товар по столько-то за штуку… У нас ни гроша верного дохода, а верного расхода 30 тысяч. Всё держится на мне да на тётке. Но ни я, ни тётка не вечны… Но делать нечего; всё кругом меня говорит, что я старею, иногда даже чистым русским языком. Например, вчера мне встретилась знакомая баба, которой не мог я не сказать, что она переменилась. А она мне: да и ты, мой кормилец, состарился да и подурнел. Хотя могу я сказать с покойной няней моей: хорош никогда не был, а молод был.

– Что вы думаете о современной литературе?

– Было время, литература была благородное, аристократическое поприще. Ныне это вшивый рынок.

– Критику в свой адрес мало кто любит. Вот и некоторым вашим сочинениям доставалось от современников. Как вы относитесь к своим критикам?

– Я не принадлежу к числу тех незлопамятных литераторов, которые, публично друг друга обругав, обнимаются потом всенародно. Нет: рассердясь единожды, сержусь я долго и утихаю не прежде, как истощив весь запас оскорбительных примечаний, обиняков, заграничных анекдотов и тому подобного.

– Поборники чистоты русского языка и чопорные блюстители нравственности упрекают вас за грубые слова и даже за многозначительные многоточия в некоторых эпиграммах и поэтических посланиях. Когда-то Жуковский высказывал вам свою просьбу: "Перестань быть эпиграммой, будь поэмой". А вы над самим собой подтруниваете?

– Да, таким, как Бог меня создал, я и хочу всегда остаться. Сущий бес я в проказах, сущая обезьяна лицом. Да, слишком много ветрености. Да, такой Пушкин!

– Ну, кажется, вы немного погорячились. Это же в вашем характере? Каков он?

– Характер мой – неровный, ревнивый, подозрительный, резкий и слабый одновременно – вот что иногда наводит на меня тягостные раздумья…

У меня свои демократические предрассудки, вполне стоящие предрассудков аристократической гордости.

Я устал быть в зависимости от хорошего или дурного пищеварения того или другого начальника, мне наскучило, что в моём отечестве ко мне относятся с меньшим уважением, чем к любому юнцу-англичанину, явившемуся щеголять своей тупостью и своей тарабарщиной… Я, конечно, презираю отечество моё с головы до ног – но мне досадно, если иностранец разделяет со мною это чувство.

– Знаете, мне сейчас почему-то вспомнилось одно изречение вашего друга, автора знаменитых "Философических писем", Петра Яковлевича Чаадаева: "Я предпочитаю бичевать свою родину, предпочитаю огорчать её, предпочитаю унижать её, только бы её не обманывать". Очень уж оно созвучно с вашими мыслями.

– Я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора – меня раздражают, как человека с предрассудками – я оскорблён, – но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество, или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог её дал…

Нужно сознаться, что наша общественная жизнь – грустная вещь. Что это отсутствие общественного мнения, что равнодушие ко всему, что является долгом, справедливостью и истиной, это циничное презрение к человеческой мысли и достоинству – поистине могут привести в отчаяние…

Единственное, чего я жажду, это независимости (слово неважное, да сама вещь хороша).

– Вы, безусловно, правы, независимость и впрямь – вещь хорошая. Эта проблема актуальна и по сей день, несмотря на то, что полку чиновников, стоящих на страже свободы слово, всё прибывает и прибывает…

– Могу сказать, что в последнее пятилетие царствования покойного государя я имел на всё сословие литераторов гораздо более влияния, чем министерство, несмотря на неизмеримое неравенство средств…

Нынешняя наша словесность есть и должна быть благородно-независима… Критики у нас, чувашей, не существует, палки как-то неприличны; о поединке и смех и грех было и думать: то ли дело цып-цып или цыц-цыц… Драматический писатель не может нести ответственности за слова, которые он влагает в уста исторических личностей. Он должен заставить их говорить в соответствии с установленным их характером. Поэтому надлежит обращать внимание лишь на дух, в каком задумано всё сочинение, на то впечатление, которое оно должно произвести… Драматического писателя должно судить по законам, им самим над собою признанным.

По журналам вижу необыкновенное брожение мыслей; это предвещает перемену министерства на Парнасе. Я министр иностранных дел, и кажется, дело до меня не касается.

– Да, писатели имеют право на вымысел, на определённую вольность при создании художественных образов исторического плана. Иное дело – журналисты, которые, стремясь быть объективными и оперативными, зачастую заслуживают лишь упрёки в отсутствии лояльности.

– Законом требовать от журналиста благосклонности или даже беспристрастия и нелицеприятия было бы невозможно и несправедливо… Я недоволен нашими официальными статьями. Всё хорошее в них, то есть чистосердечие, исходит от государя, всё плохое, то есть самохвальство и вызывающий тон, – от его секретаря…

Равнодушию правительства и притеснению цензуры обязаны мы духом нынешней нашей словесности… Мы не можем подносить наших сочинений вельможам, ибо по своему рождению почитаем себя равными им. Отселе гордость. Там пишут для денег, а у нас (кроме меня) из тщеславия. Там стихами живут, а у нас граф Хвостов прожился на них. Там есть нечего, так пиши книгу, а у нас есть нечего, служи, да не сочиняй…

Сле-Пушкину дают и кафтан, и часы, и полумедаль, а Пушкину полному – шиш.

– Вы знаете, как ни странно, мало что изменилось за эти 170 лет (я не имею в виду технический прогресс). Кто верноподданнически гнётся, получает и ордена, и ордера. Как воровали при Карамзине, так и воруют, только в немыслимых масштабах. В моде накопительство денежных знаков, а не изучение магнетизма духовности и энергетики человеческой души. Даже заказные убийства стали обычной приметой нашего времени.

– У нас убийство может быть гнусным расчётом: оно избавляет от дуэля и подвергается одному наказанию – а не смертной казни… По мне драка… гораздо простительнее, нежели… благоразумие молодых людей, которым плюют в глаза, а они утираются батистовым платком, смекая, что если выйдет история, так их в Аничков не позовут… Между тем у меня у самого душа в пятки уходит, как вспомню, что я журналист. Будучи ещё порядочным человеком, я получал уже полицейские выговоры…

Чёрт догадал меня родиться в России с душой и с талантом! Весело, нечего сказать.

– Но как всё же быть с душой?

– Но что такое душа? У неё нет ни взора, ни мелодии – мелодия может быть…

– Вы знали и печаль, и радость, не раз переживали возвышенные чувства, и душа ваша была верным камертоном при создании неповторимых мелодий. Что для вас радость бытия, радость духа?

– Радость плотская ограничивается наслаждением: по мере как затухает весёлый гудок, затихает и весёлость. Но радость духовная есть радость вечная: она умаляется в бедах, не кончается при смерти, но переходит и по ту сторону гроба.

– И радость духовная укрепляется добрыми делами, совершёнными по прямому велению сердца, хоть на самом деле, как потом окажется, во имя спасения души?

– Я объясню тебе вопрос сей подобием. Возьми небольшой кусок меди и понеси его на торжище; там за него ничего не купишь; всякий с насмешкою скажет тебе известную пословицу: "Приложи копейку, то получишь калач". Если ты не имеешь веры и упование на Христа-спасителя, не сомневайся признать, что они суетны. Но те самые дела совокупи с верой и упованием на него, тогда они будут важны; и если потребно тебе откупиться от грехов или купить небесные вечные утехи, купишь ими несомненно.

– Слухи и сплетни существовали всегда и везде. В какой-то мере это можно объяснить отсутствием информации, чёрной завистью, погоней за сенсацией и другими подобными вещами. Отчего вокруг вашего имени было столько интриг?

– Толпа жадно читает исповеди, записки, потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врёте, подлецы: он и мал и мерзок – не так, как вы, – иначе… Никого так не любишь, никого так не знаешь, как самого себя. Предмет неистощимый. Но трудно. Не лгать – можно; быть искренним – невозможность физическая. Перо иногда остановится, как с разбега перед пропастью, – на том, что посторонний прочёл бы равнодушно. Презирать суд людей не трудно; презирать суд собственный невозможно.

– Александр Сергеевич, признайтесь: чем вы более всего дорожите в жизни?

– Признаюсь, я дорожу тем, что называют предрассудками; дорожу тем, чтобы быть столь же хорошим дворянином, как и всякий другой, хотя от этого мне выгоды мало; Наконец, я чрезвычайно дорожу именем моих предков, этим единственным наследством, доставшимся мне от них.

– Имея богатый жизненный опыт, вы наверняка сможете дать нам мудрый совет: как не потеряться в стремительном вихре событий и остаться самим собой?

– Нет ничего более мудрого, как сидеть у себя в деревне и поливать капусту. Старая истина, которую я ежедневно применяю к себе посреди своей светской и суматошной жизни.

– А чем вы ещё занимаетесь в деревне?

– Я много хожу, много езжу верхом, на клячах, которые очень тому рады, ибо им за то даётся овёс, к которому они не привыкли. Ем я печёный картофель… и яйца всмятку… Вот мой обед… Не откладывайте до ужина того, что можно съесть за обедом. Желудок просвещённого человека имеет лучшие качества доброго сердца: чувствительность и благодарность… Ложусь в 9 часов; встаю в 7.

– Скажите, а есть у вас заветная мечта?

– Среди моих мрачных сожалений меня прельщает и оживляет одна лишь мысль о том, что когда-нибудь у меня будет клочок земли в Крыму… Там колыбель моего "Онегина"… Как я завидую вашему прекрасному крымскому климату…

– Но… но надежда умирает последней?

– Не стоит верить надежде, она – лишь хорошенькая женщина, которая обращается с нами как со старым мужем.

– И последний вопрос. Как по-вашему, в чьих руках наша история – учёных мужей, политиков, общественных деятелей?..

– История народа принадлежит поэту.


Пушкину сегодня вряд ли достался бы участок в Крыму, у Чёрного моря, о котором он мечтал. Ведь он не лауреат премии имени себя, не новый русский, не народный депутат. Он – просто народный.

А судьба самым тесным образом связала его с Украиной. Сюда, юношей, он был сослан "по величайшему повелению". Первым городом на пути в ссылку перед глазами поэта предстал златоглавый Чернигов. Пушкин побывал в Екатеринославе и Крыму, Киеве и Тульчине, Каменке и Измаиле… Пути-дороги опального вольнодумца прошли через добрую сотню деревень. Живая украинская речь, чарующие народные песни, живописная природа стали неиссякаемыми источниками его вдохновения. Тринадцать месяцев Пушкин жил и творил в Одессе. Он покидал Украину, направляясь в новую, северную, ссылку уже зрелым поэтом и мыслителем. И дорога эта вновь пролегла через всю Украину, но на сей раз это была дорога в бессмертие.

И пусть сегодня рядом с нами нет Пушкина – он в нас.


И пушкинским стихам

звучать на свете белом,

покуда в нас самих,

как радостная весть,

живут наперекор

случающимся бедам

надежда и любовь,

достоинство и честь.


И, слушая судьбу,

подумаешь невольно:

возможно, потому

глаза прикрыл рукой,

что так душе легко,

и сладостно, и больно

над пушкинской строкой,

над пушкинской строкой…


Владимир ГОЦУЛЕНКО


газета "Московский комсомолец в Украине", № 6 от 07.02.2007 г.

v.gotsulenko@gmail.com