Кудесник всея Руси

Гоголь с младых ногтей мечтал о государственной службе. Ему казалось, что, добившись успехов на этом поприще, он сможет сделать "что-то для общего добра".

Двадцатилетним юношей он приехал в Петербург с радужными надеждами и пустым карманом.

"Тотчас по приезде в Петербург, – записывает П.В. Анненков, – Гоголь, движимый потребностью видеть Пушкина, который занимал всё его воображение ещё на школьной скамье, прямо из дома отправился к нему. Чем ближе подходил он к квартире Пушкина, тем более овладевала им робость и наконец у самых дверей квартиры развилась до того, что он убежал в кондитерскую и потребовал рюмку ликёра. Подкреплённый им, он снова возвратился на приступ, смело позвонил и на вопрос свой: "дома ли хозяин?", услыхал ответ слуги: "почивают!" Было уже поздно на дворе. Гоголь с великим участием спросил: "верно, всю ночь работал?" – "Как же, работал, – отвечает слуга, – в картишки играл". Гоголь признавался, что это был первый удар, нанесённый школьной идеализации его. Он иначе не представлял себе Пушкина до тех пор, как окружённого постоянно облаком вдохновения".

Не без труда устроившись на государственную службу в департамент уделов на вакансию писца и дослужившись до помощника столоначальника, он бросает это занятие и ставит крест на юношеской мечте. В театр его на берут, несмотря на выхлопотанную рекомендацию. Вообще без рекомендаций в столице ничего не делается, впрочем, как и везде. На несколько лет Гоголь становится педагогом – служит учителем истории в Патриотическом институте.

Хотя мысль о писательстве ему "никогда не всходила на ум", он, чтобы заработать немного денег, решается издать под псевдонимом свою поэму "Ганс Кюхельгартен. Идиллия в картинах", написанную ещё во время учёбы в Нежинской гимназии высших наук. И терпит фиаско – тонкую книжицу критики встретили саркастическими насмешками. Гоголь тут же со своим слугой Якимом бросился по книжным лавкам отбирать у продавцов тираж и, наняв номер в гостинице, сжёг все экземпляры. (Кстати, перед отъездом за границу в 1836 году Николай Васильевич сделал распоряжение о том, чтобы своего крепостного слугу Якима отпустить на волю, но тот сам не захотел свободы.

С Пушкиным Гоголь познакомился 29 мая 1831 года на вечере у Петра Александровича Плетнева, издателя и друга Александра Сергеевича. Целое лето Гоголь прожил в Павловске и в Царском Селе, почти каждый вечер проводя в обществе Пушкина и Жуковского. С этих дней и завязалась их творческая дружба.

Думаю, нет смысла говорить, какими университетами для молодого Гоголя стали эти встречи. Вскоре из печати вышла первая часть "Вечеров на хуторе близ Диканьки". Эта книга стала событием. Точнее и эмоциональнее Пушкина не скажешь: "Сейчас прочёл "Вечера на хуторе близ Диканьки". Они изумили меня. Вот настоящая весёлость, искренняя, непринуждённая, без жеманства, без чопорности. А местами какая поэзия! Какая чувствительность! Всё это так необыкновенно в нашей литературе, что я доселе не образумился…" Этот отзыв появился в "Литературных прибавлениях" и стал первым печатным напутствием Пушкина юному другу.

Так начинался Гоголь. Великий Гоголь…

В 1833-м у Гоголя рождается замысел создания "Истории малороссийских казаков" и "Истории Украины". В это время в Киеве начинает организовываться университет. И вот по призыву своего друга М.А. Максимовича Гоголь стал искать возможность устроиться на кафедру всеобщей истории. За него просит сам Пушкин.

Гоголь загорелся идеей переезда в Киев. Он готовился писать "Историю Украины", а Максимович собирался печатать украинские народные песни. Это их ещё больше сблизило.

Гоголь – Максимовичу: "Теперь я принялся за историю нашей единственной, бедной Украины… Мне кажется, что я напишу её, что я скажу много того, чего до меня не говорили… В Киев, в древний, прекрасный Киев! Он наш, он не их, – не правда? Там или вокруг него деялись дела старины нашей".

Гоголь – Пушкину: "Я восхищаюсь заранее, когда воображу, как закипят труды мои в Киеве… Там кончу я историю Украйны и юга России и напишу всеобщую историю, которой, в настоящем виде её, до сих пор, к сожалению, не только на Руси, но даже и в Европе нет. А сколько соберу там преданий, поверьев, песен и проч.!"

Гоголь – Погодину: "Я весь теперь погружён в историю малороссийскую и всемирную; и та, и другая у меня начинают двигаться… Малороссийская история моя чрезвычайно бешена, да иначе, впрочем, и быть ей нельзя. Мне попрекают, что слог в ней уже слишком горит, не исторически жгуч и жив; но что за история, если она скучна!"

Гоголь – Максимовичу: "Я хочу непременно завестись домиком в Киеве… Пожалуйста, разведывай, есть ли в Киеве продающиеся места для дома, если можно, с садиком, и если можно, где-нибудь на горе, чтоб хоть кусочек Днепра был виден из него, и если найдётся, то уведоми меня; я не замедлю выслать тебе деньги".

К великому сожалению, этим мечтам Николая Васильевича не довелось сбыться…

До нас дошло около 1350 писем Гоголя, но можно предположить, что их было больше. В то время, в начале XIX века, письма смело можно было отнести не только к средству общения, но и к своеобразному литературному жанру. Николай Васильевич во многих из них даёт волю своим философским и этическим размышлениям. В его письмах, как в зеркале, отражаются все этапы духовной эволюции писателя – вот верный путеводитель по его творческой жизни, жизни противоречивой и во многом трагической. А личной жизни у Гоголя просто не было. Всё оказалось подчинено совершенствованию литературного таланта, своего "душевного дела".

По натуре своей Гоголь был проповедником. Особенно ярко это качество проявилось в последние годы жизни, наполненные труднообъяснимой мистикой. Он был наделён от природы разносторонними талантами. В нём с избытком хватало актёрства, притворства, дальновидной хитрости, скрытности, всяческих фантазий, желания и умения одурачивать соседей и друзей. В минуты исповедальной откровенности он признаётся: "Для мерзости не в диковинку: я сам довольно мерзок…"

Как правило, Гоголь писал по утрам. В это время никому не дозволено было нарушать патриархальную тишину в его рабочем кабинете. Жуковский, у которого гостил Николай Васильевич, подвёл однажды С.Т. Аксакова посмотреть со стороны на Гоголя в его творческие часы. Тот впоследствии вспоминал: "Он провёл меня через внутренние комнаты к кабинету Гоголя; тихо отпер и отворил дверь, – я едва не закричал от удивления. Передо мной стоял Гоголь в следующем фантастическом костюме: вместо сапог длинные шерстяные русские чулки выше колен; вместо сюртука, сверх фланелевого камзола, бархатный спензер; шея обмотана большим разноцветным шарфом, а на голове бархатный, малиновый, шитый золотом кокошник, весьма похожий на головной убор мордовок. Гоголь писал и был углублён в своё дело…"

Он работал много, увлечённо и самоотверженно. Над каждой фразой, над каждым словом. Если что-то у него не получалось, к услугам всегда был камин. Вспомним, что в юности он бросил в огонь рукопись романа "Гетман", затем сжёг весь тираж первой книжки, безжалостно уничтожил свою комедию "Владимир третьей степени". Дважды в огне камина оказывались рукописи второго тома "Мёртвых душ", а за десять дней до смерти Гоголь сжёг последнюю редакцию этой книги. Просто какой-то маниакальный поджигатель. Пламенем горящих рукописей была освещена его жизнь – настолько он был требователен к слову и содержанию.

Поначалу завистники советовали ему сперва обучиться грамоте, а потом уже писать. Да он и сам признавался, что ему "досталось трудно всё то, что достаётся легко природному писателю". "Я до сих пор, как ни бьюсь, не могу обработать слог и язык свой, – первые, необходимые орудия всякого писателя, – сокрушался Николай Васильевич. – Они у меня до сих пор в таком неряшестве, как ни у кого даже из дурных писателей… Всё мною написанное замечательно только в психологическом значении, но оно никак не может быть образцом словесности…"

Всю жизнь Гоголь с завидным усердием изучал русский язык, все его тонкости и оттенки. До нас дошёл рукописный "Сборник слов простонародных, старинных и малоупотребительных", составленный непосредственно самим автором "Ревизора" и "Мёртвых душ".

И вот что удивительно: Гоголь, изначально хуже всех писателей и журналистов владевший русским языком, смог достичь в нём небывалой выразительности и неповторимой образности.

"С Гоголя водворился на России совершенно новый язык; он нам безгранично нравился своей простотой, силой, меткостью, поразительной бойкостью и близостью к натуре, – отмечал В.В. Стасов. – Все гоголевские обороты, выражения быстро вошли во всеобщее употребление… Вся молодёжь пошла говорить гоголевским языком".

Так Гоголь стал кудесником всея Руси…

Жизнь Гоголя – это сумрачная тайна.

Творенья Гоголя – это нечеловеческая исповедь.

Явление Гоголя – это космическая загадка.

Никто не понял его до конца и по сей день.

Так отчего же его слово до сих пор так живо отзывается в наших сердцах?


ПОСТУЛАТЫ ГОГОЛЯ


О советах


Стоит только хорошенько выстрадаться самому, как уже все страдающие становятся тебе понятны и почти знаешь, что нужно сказать им… В последнее время мне даже случалось получать письма от людей, вовсе незнакомых, и давать на них ответы такие, каких я бы не сумел дать прежде. А между прочим, я ничуть не умней никого. Я знаю людей, которые в несколько раз умней и образованней меня и могли бы дать советы в несколько раз полезнейшие моих; но они этого не делают и даже не знают, как это сделать… Страданиями и горем определено нам добывать крупицы мудрости, не приобретаемой в книгах. Но кто уже приобрёл одну из этих крупиц, тот уже не имеет права скрывать её от других… Позаботься прежде о себе, а потом о других; стань прежде сам почище душою, а потом уже старайся, чтобы другие были чище.


О себе


Обо мне много толковали, разбирая кое-какие мои стороны, но главного существа моего не определили. Его слышал один только Пушкин. Он мне говорил всегда, что ещё ни у одного писателя не было этого дара выставлять так ярко пошлость жизни, уметь очертить в такой силе пошлость пошлого человека, чтобы вся та мелочь, которая ускользает от глаз, мелькнула бы крупно в глаза всем. Вот моё главное свойство, одному мне принадлежащее и которого, точно, нет у других писателей… Это свойство выступило с большей силою в "Мёртвых душах"… Русского человека испугала его ничтожность более, чем все его пороки и недостатки. Явленье замечательное! Испуг прекрасный! В ком такое сильное отвращение от ничтожного, в том, верно, заключено всё то, что противуположно ничтожному. Итак, вот в чём моё главное достоинство; но достоинство это, говорю вновь, не развилось бы во мне в такой силе, если бы с ним не соединилось моё собственное душевное обстоятельство и моя собственная душевная история. Никто из читателей моих не знал того, что, смеясь над моими героями, он смеялся надо мной.

В сочинениях моих гораздо больше того, что нужно осудить, нежели того, что заслуживает хвалу…

Я слышал сам, что моё душевное состояние до того сделалось странно, что ни одному человеку в мире не мог бы я рассказать его понятно. Силясь открыть хотя бы одну часть себя, я видел тут же перед моими глазами, как моими же словами туманил и кружил голову слушавшему меня человеку, и горько раскаивался за одно даже желание быть откровенным. Клянусь, бывают так трудны положенья, что их можно уподобить только положенью того человека, который находится в летаргическом сне, который видит сам, как его погребают живого, и не может даже пошевельнуть пальцем и подать знака, что он ещё жив.

…Когда буду умирать, со мной простятся весело все, меня любившие: никто из них не заплачет и будет гораздо светлее духом после моей смерти, чем при жизни моей. Ещё скажу вам слово насчёт любви и всеобщего расположения к себе, за которыми многие так гоняются. Заискивать любви к себе есть незаконное дело и не должно занимать человека. Смотрите на то – любите ли вы других, а не на то – любят ли вас другие. Кто требует платежа за любовь свою, тот подл и далеко не христианин.


О душе


От малых лет была во мне страсть замечать за человеком, ловить душу его в малейших чертах и движеньях его, которые пропускаются без вниманья людьми… Душу и душу нужно знать теперь, а без того не сделать ничего. А узнавать душу может один только тот, кто начал уже работать над собственной душой своей…

Душа заняла меня всего, и я увидел слишком ясно, что без устремления моей души к её лучшему совершенству не в силах я был двинуться ни одной моей способностью, ни одной стороной моего ума во благо и в пользу моим собратьям, и без этого воспитания душевного всякий труд мой будет только временно блестящ, но суетен в существе своём.

Рождён я вовсе не затем, чтобы произвести эпоху в области литературной. Дело моё проще и ближе: дело моё есть то, о котором прежде всего должен подумать всяк человек, не только один я. Дело моё – душа и прочное дело жизни.

…Сам не знаю, какая у меня душа, хохлацкая или русская. Знаю только то, что никак бы не дал преимущества ни малороссиянину перед русским, ни русскому перед малороссиянином. Обе природы слишком щедро одарены Богом, и, как нарочно, каждая из них порознь заключает в себе то, чего нет в другой – явный знак, что они должны пополнять одна другую. Для этого самые истории их прошедшего быта даны им непохожие одна на другую, дабы порознь воспитывались различные силы их характеров, чтобы потом, слившись воедино, составить собою нечто совершеннейшее в человечестве.


О настоящем и будущем


…Оттого и вся беда наша, что мы не глядим в настоящее, а глядим в будущее. Оттого и беда вся, что как только, всмотревшись в настоящее, заметим мы, что иное в нём горестно и грустно, другое просто гадко или же делается не так, как бы нам хотелось, мы махнём на всё рукой и давай пялить глаза в будущее. Оттого Бог и ума нам не даёт; оттого и будущее висит у нас у всех точно на воздухе: слышат некоторые, что оно хорошо, благодаря некоторым передовым людям, которые тоже услышали его чутьём и ещё не проверили законным арифметическим выводом; но как достигнуть до этого будущего, никто не знает. Оно точно кислый виноград. Безделицу позабыли! Позабыли все, что пути и дороги к этому светлому будущему сотканы именно в этом тёмном и запутанном настоящем, которого никто не хочет узнавать: всяк считает его низким и недостойным своего внимания…

Мне казалось всегда, что, прежде чем вводить что-либо новое, нужно не как-нибудь, но в корне узнать старое; иначе примененье самого благодетельнейшего в науке открытия не будет успешно.

Передовые люди не те, которые видят одно что-нибудь такое, чего другие не видят и удивляются тому, что другие не видят; передовыми людьми можно назвать только тех, которые именно видят всё то, что видят другие (все другие, а не некоторые), и, опершись на сумму всего, видят то, чего не видят другие, и уже не удивляются тому, что другие не видят того же… Если б мы все, вместо того чтоб рассуждать о духе времени, взглянули, как должно, всякий на самого себя, мы больше бы гораздо выиграли.


О чиновниках


…Где секретарь заведён только в качестве писца, там он хочет сыграть роль посредника между начальником и подчинённым. Где же он поставлен действительно как нужный посредник между начальником и подчинённым, там он начинает важничать: корчит перед этим подчинённым роль его начальника, заведёт у себя переднюю, заставит ждать себя по целым часам, – словом, вместо того чтобы облегчить доступ подчинённого к начальнику, только затруднит его. И всё это иногда делается не с другим каким умыслом, как только затем, что бы облагородить своё секретарское место. Я знал даже некоторых совсем недурных и неглупых людей, которые перед моими же глазами так поступали с подчинёнными своего начальника, что я краснел за них же. Мой Хлестаков был в эту минуту ничто перед ними…

Много истинно полезных и нужных людей иногда бросали службу единственно из-за скотинства секретаря, требовавшего к себе самому того же самого уваженья, которым они были обязаны только одному начальнику, и за неисполнение того мстившего им оговорами, внушеньями о них дурного мненья, словом – всеми теми мерзостями, на которые способен только бесчестный человек… И тогда выходит просто чёрт знает что: пирожник принимается за сапоги, а к сапожнику поступает печенье пирогов, выходит инструкция для художников, писанная вовсе не художником; является предписанье, которого даже и понять нельзя, зачем оно предписано. Какой-нибудь чиновник-секретарь производит отважно свою пакость в уверенности, что как он ни напакости, о том никто не узнает, потому что и сам он – незаметная пешка.

Много злоупотреблений; завелись такие лихоимства, которых истребить нет никаких средств человеческих. Знаю и то, что образовался другой незаконный ход действий ми мо законов государства и уже обратился почти в за конный, так что законы остаются только для вида; и если только вникнешь пристально в то самое, на что другие глядят поверхностно, не подозревая ничего, то закружится голова у наиумнейшего человека… Пушкин, когда видел заботу не о главном, но о том, что уже исходит из главного, обыкновенно выражался пословицей: "Было бы корыто, а свиньи будут".


О взятках


…Самая безопасная взятка, которая ускользает от всяких преследований, есть та, которую чиновник берёт с чиновника по команде сверху вниз; это идёт иногда бесконечной лестницей. Капитан-исправник и заседатели часто уже потому должны кривить душой и брать, что с них берут и что им нужны деньги для того, чтобы заплатить за своё место. Эта купля и продажа может производиться перед глазами и в то же время никем не быть замечена. Храни вас Бог даже и преследовать…

Сказать: "Не крадите, не роскошничайте, не берите взяток, молитесь и давайте милостыню неимущим" – теперь ничто и ничего не сделает. Кроме того, что всякий скажет: "Да ведь это уже известно", – но ещё оправдается перед самим собой и найдёт себя чуть ли не святым. Он скажет: "Красть я не краду: положи передо мной часы, червонцы, какую хочешь вещь – я её не трону; я даже прогнал за воровство своего собственного человека; живу я, конечно, роскошно, но у меня нет ни детей, ни родственников, мне не для кого копить, роскошью я доставляю даже пользу, хлеб мастеровым, ремесленникам, купцам, фабрикантам; взятку я беру только с богатого, который сам просит об этом, которому это не в разорение…" Словом, он увидит себя не только правым после такой проповеди, но ещё возгордится своей безгрешностью.


О суде


Когда случится, по причине совершённых гадостей, предать иного чиновника суду, то в таком случае нужно чтобы он предан был с отрешением от дел. Это очень важно. Ибо если он будет предан суду без отрешения от дел, то все служащие будут ещё долго держать его сторону, он ещё долго станет юлить и найдёт средства так всё запутать, что никогда не добраться до истины. Но как только он будет предан суду с отрешением от дел, он повесит вдруг нос, сделается никому не страшен, на него пойдут со всех сторон улики, всё выйдет на чистую воду и вдруг узнается всё дело.


Об указах


Указ, как бы он обдуман и определителен ни был, есть не более как бланковый лист, если не будет снизу такого же чистого желания применить его к делу той именно стороной, какой нужно и какой следует и какую может прозреть только тот, кто просветлён понятием о справедливости Божеской, а не человеческой. Без того всё обратится во зло. Доказательство тому все наши тонкие плуты и взяточники, которые умеют обойти всякий указ, для которых новый указ есть только новая пожива, новое средство загромоздить большей сложностью всякое отправление дел…


О догматизме


Односторонний человек самоуверен; односторонний человек дерзок; односторонний человек всех вооружит против себя. Односторонний человек ни в чём не может найти середины… Односторонние люди и притом фанатики – язва для общества, беда той земле и государству, где в руках таких людей очутится какая-либо власть. У них нет никакого смиренья христианского и сомненья в себе; они уверены, что весь свет врёт и они одни только говорят правду.

…Мы призваны в мир не затем, чтобы истреблять и разрушать, но, подобно самому Богу, всё направлять к добру, – даже и то, что уже испортил человек и обратил во зло.


О полемике


Все эти славянисты и европисты, или же староверы и нововеры, или же восточники и западники, а что они в самом деле, не умею сказать, потому что покамест они мне кажутся только карикатуры на то, чем хотят быть, – все они говорят о двух разных сторонах одного и того же предмета, никак не догадываясь, что ничуть не спорят и не перечат друг другу…

Мне сказывали, что случается (особенно в тех местах, где должность и власть разделена в руках двух) таким образом, что в одно и то же время один действует совершенно в европейском духе, а другой старается подвизаться решительно в древнерусском, укрепляя все прежние порядки, противуположные тем, которые замышляет собрат его. И оттого, как делам, так и самим подчинённым приходит беда: они не знают, кого слушаться. А так как оба мнения, несмотря на всю свою резкость, окончательно всем не определились, то, говорят, этим пользуются всякого рода пройдохи. И плуту оказалась теперь возможность под маскою славяниста или европиста, смотря по тому, чего хочется начальнику, получить выгодное место и производить на нём плутни в качестве как поборника старины, так и поборника новизны. Вообще споры суть вещи такого рода, к которым люди умные и пожилые покамест не должны приставать. Пусть прежде выкричится хорошенько молодёжь: это её дело. Поверь, уже так заведено и нужно, чтобы передовые крикуны вдоволь выкричались затем именно, дабы умные могли в это время надуматься вдоволь.


О примирении


В природе человека, и особенно русского, есть чудное свойство: как только заметит он, что другой сколько-нибудь к нему наклоняется или показывает снисхождение, он сам уже готов чуть не просить прощенья. Уступить никто не хочет первый, но как только один решился на великодушное дело, другой уже рвётся как бы перещеголять его великодушьем. Вот почему у нас скорей, чем где-либо, могут быть прекращены самые застарелые ссоры и тяжбы, если только станет среди тяжущихся человек истинно благородный, уважаемый всеми и притом ещё знаток человеческого сердца. А примиренье, повторю вновь, теперь нужно: если бы только несколько честных людей, которые, из-за несогласия во мнении насчёт одного какого-нибудь предмета, перечат друг другу в действиях, согласились подать друг другу руку, плутам было бы уже худо.


О пожертвовании


…Пожертвованья собственно в пользу бедных у нас делаются теперь не весьма охотно, отчасти потому, что не всякий уверен, дойдёт ли, как следует, до места назначенья его пожертвованье… Большею частию случается так, что помощь, точно какая-то жидкость, несомая в руке, вся расхлещется по дороге, прежде чем донесётся, и нуждающемуся приходится посмотреть только на одну сухую руку, в которой нет ничего. Вот о каком предмете следует подумать, прежде чем собирать пожертвованья.

Помогать нужно прежде всего тому, с которым случилось несчастие внезапное, которое вдруг, в одну минуту, лишило его всего за одним разом: или пожар, сжегший всё дотла, или падёж, выморивший весь скот, или смерть, похитившая единственную подпору, словом – всякое лишение внезапное, где вдруг является человеку бедность, к которой он ещё не успел привыкнуть. Туда несите помощь.


О просвещении


Мы повторяем теперь ещё бессмысленно слово "просвещение". Даже и не задумывались над тем, откуда пришло это слово и что оно значит. Слова этого нет ни в каком языке, оно только у нас. Просветить не значит научить, или наставить, или образовать, или даже осветить, но всего насквозь высветлить человека во всех его силах, а не в одном уме, пронести всю природу его сквозь какой-то очистительный огонь.


О добре и зле


Я люблю добро, я ищу его и сгораю им; но я не люблю моих мерзостей и не держу их руку, как мои герои; я не люблю тех низостей моих, которые отделяют меня от добра. Я воюю с ними, и буду воевать, и изгоню их, и мне в этом поможет Бог. И это вздор, что выпустили глупые светские умники, будто человеку только и возможно воспитывать себя, покуда он в школе, а после уж и черты нельзя изменить в себе: только в глупой светской башке могла образоваться такая глупая мысль. Я уже от многих своих гадостей избавился тем, что передал их своим героям, обсмеял их в них и заставил других также над ними посмеяться.

…Почему не выставлял я до сих пор читателю явлений утешительных и не избирал в мои герои добродетельных людей. Их в голове не выдумаешь. Пока не станешь сам хотя сколько-нибудь на них походить, пока не добудешь медным лбом и не завоюешь силою в душу несколько добрых качеств – мертвечина будет всё, что ни напишет перо твоё, и, как земля от неба, будет далеко от правды. Выдумывать кошемаров – я также не выдумывал, кошемары эти давили мою собственную душу: что было в душе, то из неё и вышло.

Нет, бывает время, когда нельзя иначе устремить общество или даже всё поколенье к прекрасному, пока не покажешь всю глубину его настоящей мерзости…


О женщинах


Влияние женщины может быть очень велико, именно теперь, в нынешнем порядке или беспорядке общества, в котором, с одной стороны, представляется утомлённая образованность гражданская, а с другой – какое-то охлаждение душевное, какая-то нравственная усталость, требующая оживотворения. Чтобы произвести это оживотворение, необходимо содействие женщины.

…Посмотрим на нашу Россию, и в особенности на то, что у нас так часто перед глазами, – на множество всякого рода злоупотреблений. Окажется, что большая часть взяток, несправедливостей по службе и тому подобного, в чём обвиняют наших чиновников и нечиновников всех классов, произошла или от расточительности их жён, которые так жадничают блистать в свете большом и малом и требуют на то денег от мужей, или же от пустоты их домашней жизни, преданной каким-то идеальным мечтам, а не существу их обязанностей, которые в несколько раз прекрасней и возвышенней всяких мечтаний. Мужья не позволили бы себе и десятой доли произведённых ими беспорядков, если бы их жёны хоть сколько-нибудь исполняли свой долг. Душа жены – хранительный талисман для мужа, оберегающий его от нравственной заразы; она есть сила, удерживающая его на прямой дороге, и проводник, возвращающий его с кривой на прямую; и наоборот, душа жены может быть его злом и погубить его навеки.

Красота женщины ещё тайна. Бог недаром повелел иным из женщин быть красавицами; недаром определено, чтобы всех равно поражала красота, – даже и таких, которые ко всему бесчувственны и ни к чему не способны. Если уже один бессмысленный каприз красавицы бывал причиной переворотов всемирных и заставлял делать глупости наиумнейших людей, что же было бы тогда, если бы этот каприз был осмыслен и направлен к добру? Сколько бы добра тогда могла произвести красавица сравнительно перед другими женщинами!..

Клянусь, женщины гораздо лучше нас, мужчин. В них больше великодушия, больше отважности на всё благородное; не глядите на то, что они закружились в вихре моды и пустоты. Если только сумеете заговорить с ними языком самой души, если только сколько-нибудь сумеете очертить перед женщиной её высокое поприще, которого ждёт теперь от неё мир, – её небесное поприще быть воздвижницей нас на всё прямое, благородное и честное, кликнуть клич человеку на благородное стремление, то та же самая женщина, которую вы считали пустой, благородно вспыхнет вся вдруг, взглянет на самую себя, на свои брошенные обязанности, подвигнет себя самую на всё чистое, подвигнет своего мужа на исполнение честное долга и, швырнувши далеко в сторону свои тряпки, всех поворотит к делу. Клянусь, женщины у нас очнутся прежде мужчин…


О поведении


Известно, что достаточно приобрести в обращеньях с людьми некоторую ровность характера и снисходительность, чтобы заставить их уже не замечать в нас наших недостатков. Но когда выставишься перед лицо незнакомых людей, перед лицо всего света, и разберут по нитке всякое твоё действие, всякий поступок, и люди всех возможных убеждений, предубеждений, образов мыслей взглянут на тебя каждый по-своему, и посыплются со всех сторон упрёки впопад и невпопад, ударят и с умыслом и невзначай по всем чувствительным струнам твоим, – тут поневоле взглянешь на себя с таких сторон, с каких бы никогда на себя не взглянул; станешь в себе отыскивать тех недостатков, которых никогда бы не вздумал прежде отыскивать. Эта та страшная школа, от которой или точно свихнёшься с ума, или поумнеешь больше чем когда-либо.


О деньгах


Деньги, как тень или красавица, бегут за нами только тогда, когда мы бежим от них. Кто слишком занят трудом своим, того не может смутить мысль о деньгах, хотя бы даже и на завтрашний день их у него недоставало. Он займёт без церемоний у первого попавшегося приятеля. На свете не без добрых людей; тому же, кто занят твёрдо и деятельно своим делом, тому всякий поможет.


О гордости


В чужой земле я готов всё перенести, готов нищенски протянуть руку, если до этого дойдёт дело. Но в своей – никогда.


О сострадании


…Состраданье есть уже начало любви.


О гневе


Гнев или неудовольствие на кого бы то ни было всегда несправедливы, в одном только случае может быть справедливо наше неудовольствие – когда оно обращается не против кого-либо другого, а против себя самого, против собственных мерзостей и против собственного неисполненья своего долга.


Об украинской песне


Только в последние годы, в эти времена стремления к самобытности и собственной народной поэзии, обратили на себя внимание малороссийские песни, бывшие до того скрытыми от образованного общества и державшиеся в одном народе…

Это народная история, живая, яркая, исполненная красок, истины, обнажающая всю жизнь народа. Если его жизнь была деятельна, разнообразна, своевольна, исполнена всего поэтического, и он, при всей многосторонности её, не получил высшей цивилизации, то весь пыл, всё сильное, юное бытие его выливается в народных песнях. Они – надгробный памятник былого, более нежели надгробный памятник: камень с красноречивым рельефом, с историческою надписью – ничто против этой живой, говорящей, звучащей о прошедшем летописи. В этом отношении песни для Малороссии – всё: и поэзия, и история, и отцовская могила.

Песни малороссийские могут вполне называться историческими, потому что они не отрываются ни на миг от жизни…

Ничто не может быть сильнее народной музыки…


О силе смеха


…Мой смех вначале был добродушен; я совсем не думал осмеивать что-либо с какой-нибудь целью, и меня до такой степени изумляло, когда я слышал, что обижаются и даже сердятся на меня целиком сословия и классы общества, что я наконец задумался. "Если сила смеха так велика, что её боятся, стало быть, её не следует тратить по-пустому". Я решился собрать всё дурное, какое только я знал, и за одним разом над ним посмеяться – вот происхождение "Ревизора".


О театре


Театр – ничуть не безделица и вовсе не пустая вещь, если примешь в соображенье то, что в нём может поместиться вдруг толпа из пяти, шести тысяч человек и что вся эта толпа, ни в чём не сходная между собою, разбирая по единицам, может вдруг потрястись одним потрясеньем, зарыдать одними слезами и засмеяться одним всеобщим смехом. Это такая кафедра, с которой можно много сказать миру добра.

Театр, на котором представляются высокая трагедия и комедии, должен быть в совершенной независимости от всего.

Нужно ввести на сцену во всём блеске все совершеннейшие драматические произведения всех веков и народов… Это вздор, будто они устарели и публика потеряла к ним вкус. Публика не имеет своего каприза; она пойдёт, куды поведут её.


О художниках


Есть люди, которые уверены, что великому художнику всё доступно. Земля, море, человек, лягушка, драка и пирушка людей, игра в карты и моленье Богу, словом, всё может достаться ему легко, будь только он талантливый художник да поучись в академии. Художник может изобразить только то, что он прочувствовал и о чём в голове его составилась уже полная идея; иначе картина будет мёртвая, академическая картина.


Об искусстве


Искусство есть водворенье в душу стройности и порядка, а не смущенья и расстройства. Искусство должно изобразить нам таким образом людей земли нашей, чтобы каждый из нас почувствовал, что это живые люди, созданные и взятые из того же тела, из которого и мы. Искусство должно выставить нам на вид все доблестные народные наши качества и свойства, не выключая даже и тех, которые, не имея простора свободно развиваться, не всеми замечены и оценены так верно, чтобы каждый почувствовал их и в себе самом и загорелся бы желаньем развить и возлелеять в себе самом то, что им заброшено и позабыто. Искусство должно выставить нам все дурные наши народные качества и свойства таким образом, чтобы следы их каждый из нас отыскал прежде в себе самом и подумал бы о том, как прежде с самого себя сбросить всё, омрачающее благородство природы нашей. Только тогда, и таким образом действуя, искусство исполнит своё назначенье и внесёт порядок и стройность в общество!


О писателях


Поэт на поприще слова должен быть так же безукоризнен, как и всякий другой на своём поприще. Если писатель станет оправдываться какими-нибудь обстоятельствами, бывшими причиной неискренности, или необдуманности, или поспешной торопливости его слова, тогда и всякий несправедливый судья может оправдаться в том, что брал взятки и торговал правосудием, складывая вину на свои тесные обстоятельства, на жену, на большое семейство, словом – мало ли на что можно сослаться.

Писатель, если только он одарён творческою силою создавать собственные образы, воспитайся прежде как человек и гражданин земли своей, а потом уже принимайся за перо! Иначе будет всё невпопад. Что пользы поразить позорного и порочного, выставя его на вид всем, если не ясен в тебе самом идеал ему противуположного прекрасного человека?.. Это будет значить разрушить старый дом прежде, чем иметь возможность выстроить наместо его новый.

Я писатель, а долг писателя – не одно доставленье приятного занятья уму и вкусу; строго взыщется с него, если от сочинений его не распространится какая-нибудь польза душе и не останется от него ничего в поучение людям.

…Когда я начал читать Пушкину первые главы из "Мёртвых душ", в том виде, как они были прежде, то Пушкин, который всегда смеялся при моём чтении (он же был охотник до смеха), начал понемногу становиться всё сумрачней, сумрачней, а наконец сделался совершенно мрачен. Когда же чтенье кончилось, он произнёс голосом тоски: "Боже, как грустна наша Россия!" Меня это изумило. Пушкин, который так знал Россию, не заметил, что всё это карикатура и моя собственная выдумка! Тут-то я увидел, что значит дело, взятое из души, и вообще душевная правда, и в каком ужасающем для человека виде может быть ему представлена тьма и пугающее отсутствие света.


О Пушкине


Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа: это русский человек в его развитии, в каком он, может быть, явится чрез двести лет.

Пушкин дан был миру на то, чтобы доказать собою, что такое сам поэт, и ничего больше, – что такое поэт, взятый не под влиянием какого-нибудь времени или обстоятельств и не под условьем также собственного личного характера, как человека, но в независимости от всего; чтобы если захочет потом какой-нибудь высший анатомик душевный разъять и объяснить себе, что такое в существе своём поэт, это чуткое создание, на всё откликающееся в мире и себе одному не имеющее отклика, то чтобы он удовлетворён был, увидев это в Пушкине.

…Он мне сказал: "Как с этой способностью угадывать человека и несколькими чертами выставлять его вдруг всего, как живого, с этой способностью не приняться за большое сочинение! Это просто грех!" Вслед за этим начал он представлять мне слабое моё сложение, мои недуги, которые могут прекратить мою жизнь рано; привёл мне в пример Сервантеса, который хотя и написал несколько очень замечательных и хороших повестей, но, если бы не принялся за "Донкишота", никогда бы не занял того места, которое занимает теперь между писателями, и в заключенье всего отдал мне свой собственный сюжет, из которого он хотел сделать сам что-то вроде поэмы и которого, по словам его, он бы не отдал другому никому. Это был сюжет "Мёртвых душ". (Мысль "Ревизора" принадлежит также ему.)

Всё наслаждение моей жизни, всё моё высшее наслаждение исчезло вместе с ним. Ничего не предпринимал я без его совета…

Мои светлые минуты моей жизни были минуты, в которые я творил. Когда я творил, я видел перед собою только Пушкина. Ничто мне были все толки, я плевал на презренную чернь, известную под именем публики; мне дорого было его вечное и непреложное слово. Ничего не предпринимал, ничего не писал я без его совета. Всё, что есть у меня хорошего, всем этим я обязан ему. И теперешний труд мой есть его создание. Он взял с меня клятву, чтобы я писал, и ни одна строка его не писалась без того, чтобы он не являлся в то время очам моим. Я тешил себя мыслью, как будет доволен он, угадывал, что будет нравиться ему, и это было моею высшею и первою наградою. Теперь этой награды нет впереди! Что труд мой? Что теперь жизнь моя?..


Из завещания


Завещаю тела моего не погребать до тех пор, пока не покажутся явные признаки разложения…

Предать же тело моё земле, не разбирая места, где лежать ему, ничего не связывать с оставшимся прахом; стыдно тому, кто привлечётся каким-нибудь вниманием к гниющей персти, которая уже не моя: он поклонится червям, её грызущим; прошу лучше помолиться покрепче о душе моей, а вместо всяких погребальных почестей угостить от меня простым обедом нескольких не имущих насущного хлеба.

Завещаю не ставить надо мною никакого памятника и не помышлять о таком пустяке, христианина недостойном.


Подготовил Владимир ГОЦУЛЕНКО

v.gotsulenko@gmail.com