3 Анна Керн. Дорога к Пушкину. Поэзия. Гоцуленко Владимир

Анна Керн

Восхищенная Пушкиным, я страстно хотела увидеть его, и это желание исполнилось во время перебывания моего в доме тетки моей в Тригорском, в 1825 г., в июне месяце...

А.П. Керн


I.


Когда это было? Как будто вчера.

Вновь сердце забилось неровно.

Что это – любовь? Увлеченье? Игра?

О Анна Петровна!


Кружит до сих пор удивительный вальс

изящных красавиц придворных,

но как равнодушно пройти мимо вас,

о Анна Петровна?!

Она – божество и не знает сама,

зачем так легко и проворно

геройские головы сводит с ума –

о Анна Петровна!


Зачем это лето в опальной глуши,

как сваха, свело их повторно?

И надо же где – на обрыве души.

О Анна Петровна!


Молчание, жесты, слова невпопад –

случайная встреча. Но странно

спиной ощущать обжигающий взгляд.

О Анна Петровна!

О Анна...


II.


...Закат сгорел. Над озером луна

взошла легко и резко отразилась

в зеркальной глади.

Женское лицо

еще прелестней при волшебном свете

далеких звезд. И шорохи листвы

напоминать могли, пусть отдаленно,

прибрежную мелодию прибоя,

которой опоясана Одесса

была в прощальный час.

А впрочем, нет –

в михайловском запущенном саду

прибой листвы

лишь повторить старался

шуршание хмельного платья. Рядом

шел Александр и спешно расточал

невинные экспромты-комплименты,

чтоб в этой одичавшей тишине

она вдруг не услышала случайно,

как бешено стучит в его груди

волненьем переполненное сердце.

Он вел ее все дальше. И она

его желанью молча подчинялась,

давая преднамеренно возможность

увлечь в патриархальные глубины

разросшегося сада – не себя,

а любопытство женское. Об этом

он догадался сразу, но не стал,

верней не мог уж придавать значенья

ревнивым наблюдениям души.

– А помните, – с улыбкою она

спросила, –

у Олениных?

  • Я ПОМНЮ, –

ответил Пушкин. – Помните ли вы,

что я в тот вечер говорил о жизни

в потустороннем мире?

– Как же... Я

припоминаю, правда, очень смутно.

Что делать – время...

– Время... Боже мой,

я так привык за эти дни к вам, Анна!

– Не сочиняйте! Впрочем, это ваш

и долг, и труд...

– Я о труде и долге,

коль вы не против, в следующий раз

готов поговорить, но не сегодня.

– Прошу, не обижайтесь на меня.

– Да разве это смертному под силу?

– Нет, вы опасны, Пушкин, и в глуши

для общества...

– Прекрасной дамы?

– Знайте,

я вас боюсь!

– Не так уж страшен черт... –

Она смеялась звонко, как ребенок,

а он смотрел смущенно ей в глаза,

наполненные тайным лунным светом,

мерцающем, как жилка на виске.

К ней прикоснувшись, ощутил внезапно

смятение душевное. И вслух

сказал негромко:

– ЧУДНОЕ МГНОВЕНЬЕ!

– Что чудное? – Она не поняла,

а может, не расслышала. И Пушкин,

намеренно с ответом не спеша,

к ней наклонился, словно по секрету

хотел ей сообщить о чем-то, но

вдруг передумал.

А потом решился

и с робостью ее поцеловал.

– О, Анна! – еле выдохнул он. – Анна... –

И покачнулся вечер молодой,

венчавший серебром высоких веток

картину деревенской тишины.

"Как пылок он! Пожалуй, притвориться

так невозможно, – думала она. –

Открытая душа его ранима.

Не потому ли дерзок он порой?

Он одинок. И этим объяснимы

превратности характера его.

Как он неудержим в своем стремленье –

и опытен, и робок вместе с тем..."

– ПЕРЕДО МНОЙ, – он прошептал, –

ЯВИЛАСЬ...

Она рукой ему прикрыла рот.

И Пушкин целовал в тепле ладони

упрятанную линию –

по ней

гадалки нам предсказывают годы,

для жизни отведенные. Сейчас

пророчество значенья не имело –

оно нелепым кажется, когда

созвездия сверкают на ресницах

и светит сумасшедшая луна...


III.


Не мог заснуть.

По кабинету

ходил и свеч не зажигал.

Проем окна латунным светом

лежал на письменном столе.


В немом саду ночная птица

разучивала триолет.

И Анна Керн могла присниться

наверняка, но он не спал.


И по велению волненья

он прошептал вдруг второпях:

"Я ПОМНЮ ЧУДНОЕ МГНОВЕНЬЕ:

ПЕРЕДО МНОЙ ЯВИЛАСЬ ТЫ..."


IV.


Она спала.

В Тригорском тишина

в росе благоуханной утопала,

и дальняя звезда, как огонек

свечи высокой,

на лице мерцала.


Она спала.

Ей снился синий сон:

с небес слетали стаями синицы,

а это были строчки о любви

на облаках сиреневой страницы.


И, как береза, в белом вся, –

она

на берегу, на золоте песчаном,

и Пушкин ей кувшинки доставал

из голубого озера Кучане...


Погас огарок – сизоватый дым

растаял феерически.

Светало.

Она с улыбкой грешницы спала –

спокойная,

счастливая,

святая...


V.


...На следующий день

Керн уезжала к месту службы мужа.

Тригорского спасительную сень

ей было грустно покидать. К тому же

супруг ее, почтенный генерал,

до умопомраченья ревновал...


Герой войны двенадцатого года,

он был уже в летах и с каждым днем

несносней становился. Но о нем

достаточно. Была такая мода –

за генералов замуж выходить,

не думая о том, как дальше жить...


Шли сборы полным ходом. И с утра

неразбериха царствовала в доме.

Неудержимо близилась пора

в путь отправляться.

Все собрались, кроме

опального соседа.

Вот и он

подходит к Анне, несколько смущен.


– Пришел проститься! –

весело сказал,

как будто самому ему в дорогу,

но голос отчего-то мягко дрогнул,

и он отвел печальные глаза.

Ведь так нелепо –

с думами про счастье

явиться, чтоб покорно попрощаться


с удачей, оказавшейся в глуши

благодаря стеченью обстоятельств.

Их дружба обошлась без обязательств,

так хоть надежду дать бы для души.

Пусть не надежду даже, пусть намек –

он и на то рассчитывать не мог.


Карету снаряжали в стороне,

внимания на них не обращали.

Тут Анна и напомнила:

– Вы мне

"Онегина" как будто обещали...

– Вот, получите.

Не хочу скрывать,

что буду вас к нему я ревновать.


Ответила кокетничая:

– Ах,

вас увлеченья доведут до шпаги! –

Случайно в неразрезанных листках

нашла она почтовый лист бумаги.

Стараясь скрыть внезапное волненье,

прочла:

"Я помню чудное мгновенье..."

Она читала быстро и азартно.

Порывисто прижав к груди листок,

заговорила:

– Как я благодарна!

Неужто обо мне?! И столько строк!

Как это мило с вашей стороны...

Видать, и вправду вы увлечены!


Забавно вот что: первая строка

про чудное мгновенье... странно даже...

была обращена ко мне однажды,

лишь видоизмененною слегка.

И знаете, кто мне сказал об этом?

Сам император!

Дело было летом.


Прошли маневры, и давали бал.

Царь появился в оживленной зале

с улыбкой благосклонною. Едва ли

кого-нибудь он не очаровал.

И, свитских офицеров заслоня,

остановился около меня.


Взирали на него со всех сторон,

ведь пары в танце шли уже по кругу,

и нужно было протянуть лишь руку,

чтоб даму ангажировать.

И он...

Я вижу, Пушкин, скучен мой рассказ?

– Вам ехать нужно.

В следующий раз


расскажете.

Мне ваш талант известен –

все сможете дословно повторить.

А отзыв государев очень лестен,

о чем еще тут можно говорить?

Но прежде чем отправитесь вы в путь,

прошу я вас стихи мои

вернуть.


– Ах, что вы, Пушкин! Это, право, зря...

Не понимаю... Даже как-то странно...

– Вам не понять. Не обижайтесь, Анна.

– Я неуместно вспомнила царя?

– Я дорожу неволею своей

и не хотел бы впутывать царей...


Тут стали звать.

Он вздрогнул, и она

стихи в шкатулку спрятала сначала,

а после в лоб его поцеловала

и помахала шляпкой из окна...

"Бог с ними, со стихами!

Счастья нет, – подумал он. –

Как опостылел свет..."


Он крепко сжал рукою сильной трость –

в душе уж накалились до предела

тоска и необузданная злость,

и он не знал, что с ними дальше делать.

Так и стоял, в пыли, в средине лета,

смотрел, как удаляется карета…


1986
v.gotsulenko@gmail.com