172 ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ. Снег цвета боли. Поэзия. Гоцуленко Владимир

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ


Зимний дворец. В окнах пасмурный зимний день. ЦАРЬ в парадном мундире степенно прохаживается по залу. Сбоку мягко ступает БЕНКЕНДОРФ. Они ходят вместе, спокойно и негромко разговаривая. Пахнет сосновым бором — рождественская елка уже наряжена, только свечи еще не зажжены. Вот Николай с Бенкендорфом подходят ближе к нам, и мы различаем слова...


БЕНКЕНДОРФ


…Они уже не первый раз приходят.

Вы примете их?

(вкрадчиво)


Надо бы принять.

У нас ведь в свете любят позлословить.

Зачем давать им повод?


НИКОЛАЙ


Да, ты прав.

Но, посмотри, настырные какие!

И не хотят понять, что есть дела

куда важнее, чем судьба пиита.

Мне этот Пушкин, словно в горле кость!


БЕНКЕНДОРФ


Но если нам удастся вдруг направить

его перо, то в этом, государь,

усматриваю выгоду прямую.


НИКОЛАЙ


Постой, постой! Ты, значит, предлагаешь

простить ему злодейскую вину?


БЕНКЕНДОРФ


Как вам сказать... Одним бунтовщиком

побольше будет или же поменьше —

риск невелик. Но, думаю, зато

он тронут будет вашим милосердьем.

Да и к тому же... Пушкина судить,

признаюсь честно, дело непростое —

известности широкой он достиг.

Пускай уж лучше, говоря о нем,

произносить с благоговеньем станут

божественное имя — Николай.


НИКОЛАЙ


И все-таки — по мне надежней кнут,

чем пряник. Что на это скажешь?


БЕНКЕНДОРФ


Я высказал свои соображенья,

о вашем лишь величии заботясь.


НИКОЛАЙ


Ну хорошо. Подумаю еще...

Что ж, коль не приручу, то обуздаю!

Пускай войдут.


(Бенкендорф направляется к двери.)


Постой!


Николай подходит к зеркалу, некоторое время изучая себя в нем: делает грозные глаза, затем примеряет разные улыбки, словно маски для карнавала. Поправляет ленту на мундире и, щелкнув удовлетворенно пальцами, кивает Бенкендорфу.


Теперь — проси.


Входят КАРАМЗИН и ЖУКОВСКИЙ.


НИКОЛАЙ (с улыбкой)


Рад видеть вас!


КАРАМЗИН


Позвольте вас поздравить!..


НИКОЛАЙ


Меня уже поздравили...


ЖУКОВСКИЙ


Но мы...

с открытым сердцем к вам.


НИКОЛАЙ


Да верю, верю.


КАРАМЗИН


Прости нас, государь, великодушно —

мы уповаем лишь на доброту —

за Пушкина просить прийти решились.


НИКОЛАЙ (удивленно)


За Пушкина? Так, так... А отчего же

вам не просить бы сразу уж за всех?


ЖУКОВСКИЙ


Не думайте, что мы не понимаем

случившихся событий.


КАРАМЗИН


Государь,

мы ими опечалены безмерно.


ЖУКОВСКИЙ


И сожалеем.


НИКОЛАЙ


А вот Пушкин ваш

придерживаться рад иного мненья.

Намедни мы беседовали мило,

и сгоряча о нем я не сужу.

Постичь его я всей душой пытался.

Он дерзок. Дерзок и невыносим!

Самолюбив без меры. Недоволен

буквально всем. Выискивает всюду

несоответствия какие-то, затем

все сравнивает с ложным идеалом,

который самовольно – само-воль-но! –

создал в воображении. А кто,

кто дал ему неслыханное право

судить о государственных делах?!

Кто он такой?


(Смотрит в упор на Жуковского.)


Быть может, сумасшедший?


ЖУКОВСКИЙ


О государь, простите вы его —

да, фантазер, да, сумасброд — все верно,

но все-таки он честный дворянин

и лучший наш поэт.


КАРАМЗИН


Я уверяю

вас, государь, что это все пройдет —

со стороны его была бравада

мальчишеская. Глупая. А вздор

совсем не стоит вашего вниманья.


НИКОЛАЙ (не скрывая улыбки)


Как быстры вы на выводы, друзья!

Охотно бы я с вами согласился,

да все сложней, чем это вы себе

смогли представить. Или — захотели...


БЕНКЕНДОРФ


А Пушкин — он наглец и эгоист,

он даже, вам скажу, не постыдился

дерзить монарху.


НИКОЛАЙ


Вызов мне прямой.


ЖУКОВСКИЙ


Помилуйте, но это же нелепо!


КАРАМЗИН


Тут заблужденье!


НИКОЛАЙ


Нет уж, господа,

не заблуждение! Давайте вещи

своими именами называть.


БЕНКЕНДОРФ


Ваш Пушкин — государственный преступник.


ЖУКОВСКИЙ (вдруг взорвавшись)


Но Пушкин... гений! Ге-ний!!


(Пауза.)


НИКОЛАЙ (меланхолично)


Ну и что?

Тем хуже для него.


БЕНКЕНДОРФ


Я не пойму —

для Пушкина не писаны законы?

Все можно без разбору осквернять?


НИКОЛАЙ


И эпиграммы мерзкие бесстыдно

строчить на уважаемых людей?


ЖУКОВСКИЙ (потухнув)


Простите, виноват — погорячился,

хотя от слов своих не откажусь.


НИКОЛАЙ (задушевно)


Я понимаю вас... Он недостоин

переживаний ваших...


ЖУКОВСКИЙ (с надеждой)


Государь!

Во всем вы правы — возражать не смею,

однако, вы, умнейший человек,

поймите и его. Ведь он шесть лет

находится в опале, под надзором,

под тяжестью нелепых подозрений,

к тому же, знаю, болен. Это даром,

как видно, не прошло и убедило

изгнанником почувствовать себя.

Его же возмутительная дерзость,

уверен, продиктована попыткой

себя от подозрений защитить.

Поэзия — вот сфера и стихия

его судьбы. Природою самой

он создан для высокого искусства,

а здравый смысл фантазии претит.

Да, он не дипломат, но он безвреден,

и самым настоящим благородством

горячая душа его полна.

То, что случилось с ним,— упадок духа,

который может разум помрачить.


(Вытирает платком пот со лба.)


НИКОЛАЙ


Какай упадок духа? Да о чем вы?!

Давайте говорить начистоту.

Он преступленье совершил. Двух мнений

по поводу сему не может быть.


ЖУКОВСКИЙ


Но преступленье преступленью рознь —

есть обстоятельства, я называл их,

которые вину его смягчают.


КАРАМЗИН


Вот мы и просим вашего участья.

Литература наша понесет

невосполнимую утрату, если...


НИКОЛАЙ (перебивая)


Да мало ли ему мой брат прощал?!

Уже бы гнил он где-нибудь в Сибири,

но, внемля вашим неотступным просьбам,

перевели на юг его любезно,

и службою ведь не был притеснен —

пописывай, коль без сего не можешь,

однако прежде думай — что и как.

Не это ли забота о таланте?

А где же благодарность, господа?

(Молчание.)


И вы ее не ждите. Не дождетесь!


КАРАМЗИН


Возможно, вы и правы, но помочь

ему, как никогда, необходимо

во имя славы нашей. Я прошу...


ЖУКОВСКИЙ


Во имя справедливости. Прошу вас...


КАРАМЗИН


Мы умоляем!


ЖУКОВСКИЙ


Пушкина... спасите!


Николай молчит, рассматривая то рождественскую елку, то себя в зеркале, то Карамзина с Жуковским. Тягостная пауза. За окном смеркается. От этого делается еще тягостнее. Наконец Николай замечает, как Бенкендорф еле заметно кивает головой. Снова поправляет ленту у себя на мундире и нарушает молчание.


НИКОЛАЙ


Я сам желал бы Пушкина простить —

зла на него моя душа не держит,

но это было бы несправедливо

по отношению к другим. К тому ж

я не уверен, что поймут в народе

несвойственный для дела оборот.

Все так усложнено... Я сожалею,

но выхода пристойного покамест

не нахожу.


КАРАМЗИН


Позвольте, государь!

Возможно, покажусь я вам бестактным,

но истина дороже для меня.


НИКОЛАЙ


Я слушаю внимательно.


КАРАМЗИН


В столице

упорно ходят слухи, что не все

привлечены по поводу измены.


НИКОЛАЙ (с удивлением)


Так назовите — кто же?


КАРАМЗИН


Я не знаю.

А сказывают — те обойдены,

что с именем и в обаянье славы,

чтоб заговор иное освещенье

в глазах Европы вдруг не приобрел.

И Пушкина прославленное имя

здесь может нам изрядно повредить.


НИКОЛАЙ


Ах, ты мудрец! Ну, кто таков ваш Пушкин?

В Европе и не слышали о нем.


ЖУКОВСКИЙ


Позвольте с вами здесь не согласиться —

и за границею известен он.

И близок час, когда весь мир узнает

о несравненном гении его.


НИКОЛАЙ


Тут явный перебор, Василь Андреич!

Действительно так думаешь ты?


ЖУКОВСКИЙ


Да.


(после небольшой паузы)


Я вот что вспомнил: есть такой обычай,

обычай наших русских мужиков,

в дни праздников церковных непременно

на волю птиц из клеток выпускать…


(Царь, улыбнувшись уголками губ, бросает взгляд на Бенкендорфа. Тот еле заметно кивает.)


НИКОЛАЙ


Пожалуй, я подумаю, хотя

вам ничего сейчас не обещаю.

А впрочем... Впрочем, я могу простить,

чтоб о себе услышать эпиграмму.

(с нервным смешком)


Ведь правда, правда, от него иного

в знак благодарности не стоит ждать...


ЖУКОВСКИЙ


Ну, что вы, государь! Совсем напротив...


КАРАМЗИН


И мы с Жуковским...


НИКОЛАЙ


Вы-то мне свои.

Я вас люблю и слишком уважаю,

чтоб просьбу вашу к сердцу не принять.

Пусть Пушкин пишет мне.


БЕНКЕНДОРФ


Я все устрою.


КАРАМЗИН


Как вас благодарить за милость эту,

не знаем даже!


ЖУКОВСКИЙ


Просто нету слов!

(Кланяется в пояс.)


НИКОЛАЙ


Прощайте, мудрецы.

Карамзин и Жуковский, раскланявшись, уходят.


Ну, что мне скажешь?


БЕНКЕНДОРФ


Мудрó вы закрутили. Ой, мудрó!

И тонко так! Пускай теперь в гостиных

передают подробно разговор,

и завтра же, к исходу дня, поверьте,

о вашем благородстве будет знать

весь Петербург. А через две недели —

и вся Россия.


НИКОЛАЙ


Ну а дальше что?


БЕНКЕНДОРФ


А дальше — под надзор его, в деревню,

где был и раньше. И пускай сидит.

А накропает — мы тогда посмотрим,

что можно будет опубликовать.


НИКОЛАЙ


Я лично буду цензором.


БЕНКЕНДОРФ


Прекрасно!

И есть соображение одно:

мне кажется, что Пушкина прошенье

в журнале поместить необходимо.

Пускай читают вместе со стихами.


НИКОЛАЙ (улыбаясь своим мыслям)


Ты, Бенкендорф, добрейший человек.

Я не в укор. Ты прав. Пускай читают...


Становится темно. И тихо. Лишь слышны шаги удаляющегося императора.

v.gotsulenko@gmail.com