10 Тревожные колокола. Высшая мера. Поэзия. Гоцуленко Владимир

Тревожные колокола


1.


Слава героям юным,

принявшим бой в июне.

Многие не вернулись...

Слава юным!


Слава героям, павшим

в разведке и в рукопашном,

на переправах и пашнях.

Слава павшим!


Слава героям, выжившим

в квадратах плацдармов выжженных,

на Одер и Эльбу вышедшим.

Слава выжившим!


2.


19 января 1944 года Владимир Трофимов совершил подвиг, не дожив до восемнадцатилетия два месяца. Его последний адрес: Псковщина, высота 230,9 близ поселка Маево...


На высоте стою, на той, на самой.

Внизу леса —

не выше, чем трава.

А за лесами,

дальше за лесами

натянут горизонт. Как тетива.


Стою, молчу и силюсь я представить

тот давний бой,

в котором до конца,

не умаляя значимость устава,

исход решали все-таки сердца.


Тот давний бой,

стотысячный, быть может,

на пушкинской земле, на вековой.

И не последний для страны, а все же

решающий,

неповторимый бой.


Вот и сейчас

у края небосклона,

где выгорает начисто закат,

на высоту восходят сосны, словно

подходит подкрепление солдат...


Родиться — ничего еще не значит.

Ведь жить — не только видеть и дышать.

И жизнь похожа часто на задачник,

который предстоит перерешать.


И подрасти, и выучиться даже —

не означает вроде ничего,

покуда жизнь однажды не покажет

большого назначенья твоего.


И ты, о нем пока еще не зная,

беречь клянешься Родину свою —

и на колено,

и целуешь знамя,

и замираешь преданно в строю.


Не каждому дано земной судьбою

себя, как высоту, преодолеть

и заслонить Отечество собою

с одной лишь мыслью — вовремя успеть!


Родиться — ничего еще не значит,

пока тобой не завладеет цель.

И жизнь похожа часто на задачник —

лишь нет страниц с ответами в конце…


3.

—"Иду в бой коммунистом!"

Из последнего письма Владимира Трофимова. 18.01.44

Падал снег легко, небесно.

Видно было, как сквозь слезы.

Падал тихо снег, отвесно.

словно падали березы.


Падал снег за день до боя.

Падал снег, обычный вроде,

но такой родной до боли.

Твой последний снег, Володя...


А ты писал письмо, еще не зная,

что, как и снег, последнее оно,

что кончилась дорога фронтовая,

верней — кончалась. Было суждено,

себя проверив, в сотый раз проверив

и вычистив до блеска автомат,

залечь под онемелые деревья

и вдруг понять о чем они молчат.


И подползти к встающему рассвету.

где громкий снег как будто бы слюда,

и ждать, и ждать

условную ракету,

с которой все начнется...

И тогда

лишь только убежденность —

эти метры,

что к безымянной высоте ведут,

возможно, не спасут тебя от смерти,

зато, быть может,

Родину

спасут!


—В небе повисла ракета:

значит, в атаку пора.

И ночь. Лишь березы по свету,

как белые прожектора.

Жизнь повторить бы сначала,

но на солдатском пути

стоит высота, означая,

что мимо нее не пройти.

А сколько высоток по миру —

никто никогда не считал.

И каждая — вровень с Памиром,

и каждая — как пьедестал.


В небе не гаснет ракета,

затмивши сиянье луны.

Так тихо на снежной планете,

что кажется — нету войны.

Ползет по-пластунски пехота,

но сколько можно — ползком?

Встаешь —

ты ведь знаешь: высоты,

высоты берутся броском...


"...Он первым ворвался в немецкие траншеи, личным примером увлекая за собой других бойцов. Будучи раненным в ногу, продолжал драться с врагом. Фашисты, желая вернуть потерянную высоту 230,9, неоднократно контратаковали смельчака. Учитывая важность данного рубежа, враг наседал с еще большим ожесточением. Владимир Трофимов сражался до последнего патрона и, отразив все контратаки, удерживал высоту до прихода подкрепления, чем во многом обеспечил занятие деревни...

Немцы стали забрасывать его и подоспевших на помощь красноармейцев гранатами. Ловкий и смелый боец Трофимов на лету ловил гранаты и бросал их обратно в фашистов.

Когда вражеская граната угрожала жизни командира роты, Владимир Трофимов собой заслонил командира...

В жестокой схватке с врагом он уничтожил 27 гитлеровцев, обеспечил выполнение боевой задачи батальона по овладению важным опорным пунктом противника..."

(Из наградного листа)

Фашисты отходят,

Володя!

Лежишь ты на алом снегу.

Подняться — никак не выходит.

Ничем я помочь не могу.


А жизнь повторится сначала,

только б дожить до утра

под этой березой печальной

в белом, как медсестра.


Высоты,

высоты,

высоты —

как трудно вас покорять.

Комсорг,

запевала пехоты,

ну, что ж ты, Володя?

Не встать...


Все дальше и дальше раскаты...

И я представить боюсь —

лежишь ты,

как будто на карте,

где красным — Советский Союз.


На карте такого масштаба,

что виден подорванный дот.

И руки, как стрелы Генштаба,

в одном направленье — вперед!


Вперед ушли пополненные роты,

и звезды проступили в темноте,

как звезды обелисков на высотах.

А он остался там, на высоте.


Не слышал он прощального салюта,

не видел он склонившихся знамен.

И стало тихо,

тихо так, как будто

в кино, где звук случайно отключен.


Бойцы ушли в неразбериху залпов,

в снега слепые,

в мертвые сады.


Они ушли.

Их путь лежал на запад,

а он уже был виден

с высоты.


Когда смотрю я кинохронику

сороковых военных лет,

я вижу маму с похоронкой

и комсомольский твой билет.

И торопливый почерк писаря:

"Ваш брат геройской смертью пал..."

А вдруг,

а может быть — описка?

Такие случаи я знал...


Но вновь в снегу зарыты танки.

Сигнал! И перед высотой

ты поднимаешься в атаку,

и рота — следом за тобой.


Стрекочут кадры кинохроники:

твои гвардейцы бой ведут.

И нет другого чувства, кроме

того, что вот они — живут!

Идут вперед, не зная страха,

гремит священная война,

и на глухих стенах рейхстага

свои выводят имена.


На лентах тех наверняка ты

запечатлен среди ребят.

До боли всматриваюсь в кадры —

но все похожи на тебя.


Май сорок пятого грохочет

уже салютами побед...

Потух экран. Сеанс окончен.

И я опять беру билет.


...И был поселок Маево украшен

весной да стаей флагов огневых.

И пили мы за всех геройски павших

и по второму разу — за живых.


Со мною за столом сидел Духанин,

которого Володя спас в бою.

Он неспеша, переводя дыханье,

рассказывал мне про судьбу свою:


— Командовал я ротой автоматчиков.

Ну, что сказать — отчаянный народ!

А в нашем деле это много значило.

Особенно — при взятии высот.

Их приходилось брать и днем и ночью...

Декабрь кончался.

Снег и тишина.

"Начнется скоро",— старшина пророчил,

а ошибался редко старшина.


Володю на собрании избрали

комсоргом роты. Спросишь — почему?

Хоть молодой — да опытный. Был ранен.

Не говорун — и верили ему.


—Оружием владел он всем на зависть,

и нашим, и трофейным, словно бог.

Еще тогда сказал ему: "А знаешь,

уже и командиром ты бы смог".


Я спрашивал его насчет учебы,

ведь он курсантом был — и вот те на!

Володя лишь смеялся: "Ну еще бы,

чтоб без меня закончилась война!"


Так и сказал. Он в этом весь.

Был смелым.

И взрослым был, совсем не по летам.

Потом приказ пришел. Такое дело.

А дальше знаешь —

эта высота...

Он встал и предложил:

— Давай-ка сходим.

Здесь рядом. Здесь совсем недалеко.

Как раз то время. Мы тогда с Володей...

С Володей мы... — и он махнул рукой.


Мы шли сквозь лес,

как сквозь немые залпы.

На ощупь шли: стояла темнота.

Но вот она оборвалась внезапно —

и перед нами,

в звездах,

высота!


—Мы поднимались медленно по склону.

Пятьсот шагов —

трава и валуны.

Пятьсот шагов —

с одышкой и поклоном:

такой она попалась крутизны.

А здесь окоп...

Он сохранился вроде...

Травой зарос и стал уж мелковат...

И прошептал вдруг:

— Ты прости, Володя.

Случилось так, прости. Я виноват...

Мы докурили молча сигареты,

но встать, уйти нам не хватало сил.

Так и сидели молча

до рассвета.

Как и тогда,

он с тыла подходил...


Я снова здесь.

Приехал не случайно,

но и не к дате, как заведено.

Мы сами эти встречи назначаем,

хоть часто сбыться им не суждено.


Текучка заедает, туго с планами.

И все логично — дел невпроворот.

Но только тщетно мы себя обманываем,

живя вдали от памятных высот.


Высоты нам завещаны, чтоб выше

мы поднимались в наши времена.

Ведь дело в том, что память

не погибшим,

а нам с тобой, а нам с тобой нужна.


Что для ребят, уже бессмертных,

слава?

Им вновь бы встать —

взломать гранатой дот...

Запомним их,

ведь нет такого права —

быть ниже завоеванных высот.


Высоты.

Безымянные высоты.

Но как же безымянные, когда

остались там простреленные роты,

оглохшие от выстрелов года?


Тот давний снег, прямой и невесомый,—

он надо мною, словно взмах крыла.

Лежат вокруг великие высоты —

тревожные колокола...


v.gotsulenko@gmail.com