3 Кюхельбекер. 14 октября 1827. Дорога к Пушкину. Поэзия. Гоцуленко Владимир

Кюхельбекер. 14 октября 1827

Свидания с тобою, Пушкин, ввек не забуду.

В. Кюхельбекер


1

Везут. Куда? Россия велика.

Встает рассвет лениво и угрюмо.

И жалобы скрипучего возка

рождают в сердце горестные думы.


Как память все подробности хранит:

и жар речей, и тайную тревогу,

и лица однодумцев, и гранит

державного дворца... И слава Богу,


что кончилось восстание, и взгляд

кровь на снегу не заприметит больше,

и что опознан и под стражу взят

средь бела дня уже в далекой Польше...


Да, он бежал. Бежал!

Был мерзок страх.

Но страх прошел – так вдруг озноб проходит.

И, как пароль, вновь на его устах

мятежные синонимы свободы.


И вновь стоит на площади каре,

как будто на параде в день погожий.

Что ждет их в петербургском декабре:

позор и смерть?

Успех и слава?

Что же?


Вот у Сената возгласы "Ура-а!".

Вот и Бестужев, словно между прочим,

о постамент Великого Петра

по-молодецки лихо саблю точит.


О, как стоят московцы, моряки,

лейб-гренадеры – надо видеть это!

В строю неприсягнувшие полки,

а во главе бесстрашные поэты…


И он себя на мысли вдруг поймал:

а повторись восстание, и снова

он был бы там, средь тех, кто понимал,

что первым уготованы оковы.


И он – в цепях. Везут уж сколько дней...

На станциях, согласно подорожной,

усталых отощавших лошадей

проворнее меняют, чем положено.


Тревожат память звуки бубенцов,

напоминая о последней роли.

Везут, везут. Куда? В конце концов, –

на Соловки, в Сибирь – не все равно ли?..


Дождь моросит, дорогу развезло –

для октября привычная картина.

К погоде в довершенье, как назло,

свиреп жандарм, и есть тому причина.


Ведь по ночам он не смыкает глаз,

все бродит, молча всматриваясь в лица:

не помер кто? Вокруг клопы и грязь.

Зацепится за цепи – матерится...


Вот колея вильнула по стерне.

Вот мельница, как леший, одинока.

Вот потянулись избы в стороне.

К ним повернули. Значит – остановка.


2


Подъехали, разбрызгивая грязь,

к подъезду тройки. Их четыре было.

Охранник гаркнул властно:

– Эй, вылазь!..

И арестантов, как волною, смыло


с казенных опостылевших телег.

Заботливо друг другу помогали

так, словно все решились на побег

и только верный случай поджидали.


Средь них и он – заросший бородой,

худой, как жердь, во фризовой шинели.

Глаза его с фатальною бедой

на божий свет безжизненно глядели.


Котомку с хлебом тихо развязав,

закашлялся внезапно. И не жалость

к себе в тот миг, а боль в его глазах

перевернулась. Так и отражалась.


Достал ломоть. Немного погодя

хлеб откусил неспешно и блаженно,

и в бороде горошины дождя

поблескивали в такт ее движенью.


Была необъяснимой благодать –

лицо подставить вольной непогоде

и посреди России постоять,

понаблюдать: что все же происходит?


Дымит махоркой пожилой солдат,

винтовку прислонив к себе, а рядом

так плотно заключенные сидят,

как будто по рукам – одним канатом.


А вот мужик – он пьян и хочет вслух

потолковать с колонной станционной.

Вот видно, как в окне осенних мух

проезжий истребляет увлеченно.


А вот...

Постой! – знакомый профиль он

среди проезжих, ото сна опухших,

заметил вдруг. И вырвалось, как стон:

– Ах, неужели... Да ведь это Пушкин!


И он окликнул друга:

– Александр! –

а голос отказал. По крайней мере,

себя едва он смог услышать сам,

в волнении глазам своим не веря.


Но Пушкин обернулся, посмотрел,

мучительно припоминая, где же

знакомились?

Нет, чести не имел...

И борода... И грязная одежда...


– Ах, милый, милый... Что, не узнаешь? –

И он застыл с улыбкой виноватой,

ведь Пушкин не узнал. К тому же дождь

в глазах стоит, хоть плачь –

стоит, проклятый...


– Вильгельм? Голубчик! Ты ли это, брат?! –

и бросился к нему, и сжал в объятьях.

– О, если б знал ты, как тебе я рад!

О том, где ты, я не имел понятья!


А Кюхельбекер встречей потрясен,

да так, что ком застрял внезапно в горле.

Ах, Пушкин, милый!

Может, это сон?

Со мною ты и в радости, и в горе!


– Вильгельм, скажи, куда тебе писать? –

И тут раздался окрик громогласный:

– Эй, разговоров там не допускать! –

и к ним жандарм засеменил. С опаской,


притихшие, смотрели все вокруг,

как их жандармы грубо разнимали.

И вспыхнул Пушкин:

– Это же мой друг,

и мы сто лет друг друга не видали!


Проститься дайте... Дайте хоть обнять... –

Но старший был служакой образцовым:

– Не возражать! – кричал, – не возражать! –

владел он в совершенстве этим словом.


Вильгельм, в сердцах срываясь на фальцет,

стал разъяснять:

– Постойте! Это Пушкин!

Да, да, сам Пушкин – первый наш поэт!.. –

Но тщетно все – никто его не слушал.


Служебный бас крепчал:

– Не возражать! –

И от него закладывало уши.

– Позвольте денег другу передать.

Черт побери, да что у вас за души!


Ну, разрешите мне, прошу я вас,

с ним попрощаться... Не гневите Бога... –

Но что им Пушкин, если есть приказ!

И на глазах у всех через дорогу


тащили Кюхельбекера. Он стал

сопротивляться как-то неумело.

– Прощай, мой Пушкин! –

хрипло прокричал,

и видно было – вздрагивает тело...


И Александр Сергеевич, вспыля,

неистовал:

– Да по какому праву

бесчинство учинить посмели?! Я

в столицу напишу – найду управу...


Жандарм утратил пыл свой боевой.

В молчании дослушав остальное,

сказал негромко:

– Именем Его... –

и посмотрел на небо обложное.


Он думал: угораздило ж меня...

Поэт известный... Никогда не слышал...

И, не дай Бог, он чья-нибудь родня –

кого-то из министров или выше...


А впрочем, что робеть? Наверняка

в верхах глаза закроют на проступок,

ведь этот Кюхельбекер, как-никак, –

опасный государственный преступник...


А Пушкин думал: вот она, страна,

в которой беспорядок был извечно.

Кругом стена, жандармская стена –

не прошибешь ни словом, ни картечью.


Пусть этот век жестоким назовут,

но родину себе не выбирают,

и за нее на каторгу идут,

и за нее, коль нужно, погибают...


Он шляпу снял. Рукой прикрыл лицо.

Прислушался. Побрел назад устало.

Давно исчезли звуки бубенцов

и тишина ужасная настала.


А Кюхля думал: Это знак судьбы,

что по дороге Пушкина я встретил.

Обычно обстоятельства слепы,

но чудеса случаются на свете.


И вновь каре на площади стоит:

московцы, моряки, лейб-гренадеры...

Непокоренные. Один их вид

придать способен смелости и веры.


И кажется – успех неотвратим!

И ждать сигнал к атаке надоело.

И стих "Мой друг, Отчизне посвятим..." –

уже не слово, а святое дело...


3


Скрипят колеса старого возка.

Леса... Луга... Сиреневая речка...

Действительно, Россия велика –

для каждого укромное местечко


найдется, коль потребность будет в том,

в цепях доставят под охраной строгой.

Не сложно догадаться – что потом.

Пока же – бесконечная дорога…


1982-83
v.gotsulenko@gmail.com